— В Казани?

— Да. Так сказал американец. Ты слышал о краже чудотворной иконы, которую умыкнули в девятьсот четвертом году из Казанского монастыря?

— Да, помнится, читал в газетах что-то такое.

— Корона Екатерины была вделана в ризу этой иконы. Икона пропала, до сих пор ее ищут, а корону — нашли. Вернее, ее части, кроме одной. Вор разрезал корону на куски, чтобы потом продать ее частями. Но его быстро взяли и заперли в крытке. А корону починили…

— Отреставрировали, — поправил Митрофана Савелий.

— …отреставрировали и упрятали в банк до лучших времен, чтобы, когда икона найдется, все вернуть на прежнее место.

— Ты сказал, что какой-то одной части не хватает, — заметил Савелий. — Какой?

— Я этого не ведаю, Савелий Николаевич. Все знает этот американец. Я потому и пришел, чтобы предложить тебе это дело.

— Ты сказал американцу обо мне?

— Нет, что ты. Намекнул только, что знаю одного медвежатника, который мог бы потянуть подобное дельце.

— И что американец?

— Предложил мне организовать с тобой встречу в месте, которое ты выберешь сам, — как само собой разумеющееся, доложил Савелию Митрофан.

Вор в чине маза, лучший медвежатник Российской империи Савелий Николаевич Родионов, дворянский сын, надолго задумался. Намечающееся дельце, несомненно, было весьма интересным, такого ему давно не подворачивалось. Вскрыть сейф в губернском отделении Государственного банка — это вам, господа мазурики, не копейки в базарный день из карманов зевак тырить.

— Хорошо, я согласен, — кивнул наконец Савелий. — Зеленая беседка на Тверском бульваре против дома актрисы Ермоловой. Знаешь?

Митрофан молча наклонил голову.

— Ровно в полдень…

— Лады, — поднялся Митрофан.

Тверской бульвар был уже иным, чем, скажем, при прадеде Савелия, секунд-майоре Павле Петровиче Родионове, поселившемся в Москве после выхода в отставку.